Автор | Оглавление | Моя музыка | Группа | Соло | Контакт  Twitter автора. LiveJournal автора. Блог о блогах на базе Blogger. Подписка:    RSS  |    Email

четверг, 30 июля 2009 г.

Прогулка с Углурком.

Приехал из Апатитов Углурк. Не видел его уже очень давно, в Апатитах он живёт уже шесть лет.
Я решил провести его по "местам былой славы", и поэтому мы наметили маршрут от м."Ленинский проспект" до Болотной площади.
Вначале я решил пойти на так называемую "Лысую гору".
"Лысая гора" - это бывшее место тусовки толкинистов. Они стали собиратьсья там после некоторых изменений на "Эгладоре" (то ли милиции стало много, или ещё чего). Фэндом ведь мобилен, поэтому когда в одном месте появляются проблемы - народ идёт в другое.
Так было и там. Народ махался на текстолитовых мечах, пил пиво, общался.
Было всё это году в 2002-2003. Когда я побывал там сейчас всё сильно изменилось.
С Царицыно и "Мандосом" (тоже старое место тусовок), правда произошли ещё большие изменения. Так вот, сейчас это место является ничем иным, как "природным заказником "Воробьёвы Горы".


Там всё сильно облагородили, так что место уже и не узнать. Правда, пруды всё равно выглядят немного грязновато. Ну, может это мне просто так показалось.
Сейчас там сделали деревянные подходы к воде и лесенки. Ещё расставили информационные стенды, на которых написано о разных редких видах уток и т.п. и нарисованы эти самые мифические животные.


Вот, слева Андреевский монастырь, где мы гуляли, кажется, уже так давным-давно, с Торгестом и Ломиэль. Впоследствии я посещал его ещё раз, но уже по другим делам - ходил в синодальную библиотеку РПЦ в время учёбы в ПСТГУ, кажется.
Справа - так называемые "золотые мозги", в смысле эти два здания со странной конструкцией сверху. Вот они чуть ближе:


Вот монастырь сверху поближе:



Ну вот, те самые деревья.
Вот такие беседки там сейчас со стороны реки:


Выложили дорожки:


Ну а дальше я собираюсь написать позже.

воскресенье, 26 июля 2009 г.

Критика апологии "православного патриотизма".

Почитал пронзительную апологию «православному» патриотизму. В частности — эти строки:
«Трудом и подвигом миллионов православных верующих Россия стремилась стать и стала колыбелью святости, преддверием Небесного Отечества для своих сынов и дочерей. И не только для них. Поэтому любовь к России, Святой Руси — это не просто патриотизм, это патриотизм особенный, патриотизм преображенный Божественной благодатью, в нем Небо и земля соединены воедино...
...К
огда западный человек в Америке или Европе заходит в русский храм, и вдруг понимает, что больше отсюда никуда не уйдет, что здесь его подлинная Родина — это и есть настоящее свидетельство миссии Святой Руси.»
Ну, для начала, о том, как «трудом и подвигом» «Россия стремилась стать». Россия — это что, сознательное существо? Она никем не стремится стать, у неё нет разума.
Разум и стремления есть у конкретных людей, и каждый использует его так, как ему угодно (или не использует).
Одни, как пишет автор, «миллионы православных верующих» действительно стремились к святости и старались поощрять это стремление в окружающих.
А другие «миллионы» всех остальных стремились к своим собственным целям: набивали карман, строили коммунизм, воровали, обманывали, убивали.
Большинство же «миллионов» просто старалось прокормить себя и семью и приятно провести досуг — и это, кстати, просто потому, что это естественно для всякого нормального человека, а вовсе не из-за православного стремления «стать колыбелью святости».
Таким образом, некая абстрактная «Россия, стремящаяся подвигом миллионов православных верующих стремящаяся и становящаяся колыбелью святости» исчезает как миф, существующий в голове автора вышеприведённых слов, и вместо неё появляется просто большое количество людей, которые, живя на ограниченной территории, преследуют собственные цели, и цели эти у каждого свои, разные и , зачастую, противоположные.
Территория же, на которой они живут, ранее определена войнами, которые вели друг с другом амбициозные (или не очень) правители. В этих войнах погибали люди, которым, кстати, не всегда хотелось воевать.
Далее «поэтому любовь к России, Святой Руси — это не просто патриотизм, это патриотизм особенный, патриотизм преображенный Божественной благодатью, в нем Небо и земля соединены воедино».
Но что такое «Свята Русь»? Святая Русь, по логике вещей, это часть спасённого человечества: та сумма святых людей, которые при жизни находились на Руси, в Советском Союзе или в России.
При этом часть из них могла родиться в другом государстве и на другой территории и лишь потом переехать сюда (и по национальности они могут быть кто угодно). Или наоборот — родиться тут, а остальную часть жизни прожить и умереть где-нибудь ещё.
Итак, Святая Русь — это спасшиеся христиане, жившие на территории России (границы которой, прошу заметить, не раз менялись). Таким образом, «любовь к Святой Руси» — это не что иное, как любовь, уважение и почтение к этим самым людям, а не к какому-нибудь, к примеру, Славяну Русевичу, который пьяный бычит на улицах, ворует или просто ненавидит людей за то, что у тех не тот разрез глаз или форма носа, что у него.
Итак, любя Святую Русь, мы любим исключительно тех, о ком я сказал выше, потому что иные к ней не относятся, независимо от того, живут они на территории России или нет.
А если мы и так говорим о Святой Руси как об этих спасшихся христианах, то какой смысл выделять тот момент, что они именно из России? Ведь говоря «Святая Русь», мы имеем в виду не всех русских подряд, а только спасшихся христиан.
Да, возможно, спасутся не только христиане — это мне неизвестно. Но тут важно то, что люди, употребляющие термин «Святая Русь», понимают его именно относительно к его христианскому оттенку: вряд ли они будут говорить «Святая Русь», понимая под этим спасшихся благочестивых буддистов или иудеев, живших на Руси.
Итак, вся фраза становится нелепа: «любовь к России, Святой Руси — это не просто патриотизм, это патриотизм особенный, патриотизм преображенный Божественной благодатью, в нем Небо и земля соединены воедино».
Если любовь к Святой Руси — это любовь к спасшимся на территории России христианам, то в чём тогда тут смысл слова «патриотизм»? Мы ведь в этом случае любим вовсе не всех русских, а только избранных.
И, если даже мы выделяем только этих спасшихся русских христиан, то тогда логично задать вопрос: почему мы так выделяем именно русских христиан? Они что, лучше спасшихся христиан-греков или лучше спасшихся христиан-римлян?
И в завершение: «когда западный человек в Америке или Европе заходит в русский храм, и вдруг понимает, что больше отсюда никуда не уйдет, что здесь его подлинная Родина — это и есть настоящее свидетельство миссии Святой Руси».
Вчера я как раз читал первое послание апостола Павла к Коринфянам. Там, в первой и третьей главах он пишет:
«Стало мне известно о вас, братья, что между вами есть споры. Говорю я о том, что каждый из вас говорит: я Павлов, а я Аполлосов, а я Кифин, а я Христов.
Неужели разделился Христос? Разве Павел был распят за вас? Или во имя Павла вы были крещены?» (1Кор.1:11-13)
«Поскольку между вами ревность и ссоры, — не плотские ли вы и не по человечеству ли поступаете? Ибо когда кто говорит: я Павлов, а другой: я Аполлосов, — то не люди ли вы? Итак, что такое Аполлос, и что такое Павел? служители, чрез которых вы уверовали, и каждый, как ему дал Господь.
Я насадил, Аполлос полил, но Бог давал рост. Поэтому ни насаждающий не значит ничего, ни поливающий, но Бог, дающий рост. Насаждающий же и поливающий — одно, но каждый получит свою награду по своему труду. Ибо мы — Божий сотрудники; вы — Божия нива, Божие строение,по благодати Божией, данной мне, я, как мудрый зодчий, положил основание, а другой строит на нем: пусть каждый смотрит, как строит.
Ибо другого основания никто не может положить, кроме положенного, которое есть Иисус Христос.
Если же кто строит на этом основании из золота, серебра, драгоценных камней, дерева, сена, соломы, — каждого дело станет явным; ибо День покажет, потому что он в огне открывается, и каждого дело, каково оно есть, огонь его испытает.» (1Кор.3:3-13)
Так вот, «когда западный человек в Америке или Европе заходит в русский храм, и вдруг понимает, что больше отсюда никуда не уйдет, что здесь его подлинная Родина» - это, будем надеяться, значит, что он встретил там Христа и понял, что его подлинная Родина — Царствие Небесное.
Потому что если он встретил там не Христа, а славянофилию — то ничего интересного не произошло.
А если он встретил Христа, то не важно греческий это храм, русский или американский.
«Итак, что такое Аполлос, и что такое Павел? служители, чрез которых вы уверовали, и каждый, как ему дал Господь. Я насадил, Аполлос полил, но Бог давал рост. Поэтому ни насаждающий не значит ничего, ни поливающий, но Бог, дающий рост».
Что такое, в данном случае, русский храм или греческий, или американский? То же самое.
И дело каждой христианской миссии — русской, греческой, американской — станет явным: огонь его испытает.
И ещё, на правах постскриптума:
С телеэкранов, в СМИ, а также интернете в нас часто пытаются пробудить какие-то чувства (в том числе патриотические), оперируя при этом абстрактными понятиями.
Но не стоит на это вестись.
Вы когда-нибудь пробовали полюбить абстрактный сферический куб? Я — нет.
Когда я люблю девушку, то меня в ней интересуют, в первую очередь, её жизненные ориентиры, нравственные качества, взгляды, убеждения, характер и чувства.
А также, по совместительству, мне нравятся её лицо и прочее тело =)
Всё совершенно конкретно.
С государствами тоже всё ясно. В стране меня интересует народ, люди.
А также, по совместительству, природа, реки, озёра, горы, леса, холмы и прочее.
Что касается меня — я не чувствую особой общности с населением страны, где живу. Этим всё сказано. Жизненные ориентиры большинства окружающих меня мне чужды. Также меня не волнуют наши спортивные победы или победы на «евровидении».
Хотя я чувствую гордость за изобретения наших учёных, за научные успехи, за то, что у нас есть атомная бомба. Чувствую гордость за то, что в Советском Союзе был очень высокий уровень образования. Чувствую радость за победу над фашистской Германией и огромную гордость лично моим дедом, который прошёл всю войну (в частности был и под Сталинградом), и бабушкой, которая пережила всю блокаду Ленинграда от начала до конца и жива, кстати, до сих пор.
Мне хотелось бы гордиться нашей нынешней армией, но, увы, я не могу... 
В отличие от нынешней России (которую я считаю не «Святой Русью», а языческой страной), куда большую общность я ощущаю с христианами, независимо от того, из какого они государства. Не теми, которые «христиане» по названию (как большинство русских «христиан»), а теми, для которых христианство — главное в жизни.
Это и неудивительно, потому что христиане — это отдельный народ, к которому я и желаю себя причислять.
Есть также отдельные группы людей в России, которые мне близки по своим взглядам, и, естественно, мои друзья — с ними я ощущаю общность.
А что касается абстрактной «страны, в которой я живу» — то могу только пожимать плечами.

В конце всего этого хотелось бы поставить цитату из завершения той же статьи, над фразой из которой я выше и размышлял:
«В начале XX века, в годы русской смуты, священномученик протоиерей Иоанн Восторгов взывал к своим соотечественникам:
«Для того ли Промысл Божий вызвал к бытию Россию, поставил ее на рубеже двух миров и положив пред ней великое мировое призвание, чтоб она, перестав быть сама собою, исчезла с лица земли и изменила богоданному призванию? Для того ли Господь приобщил ее к Церкви Своей и духовное небо ее украсил сонмом равноангельских подвижников, чтобы все это погибло пред разливом безбожия и иноверия? Для того ли святые русские трудились над духовною нивой нашею, засевали ее пшеницею чистого благочестия, поливали потом, слезами и кровью, обвеяли молитвами, являлись по смерти из-за могил своих, оставили храмы, обители, свои мощи и свои чудеса, — чтобы поздние потомки, изжившие, обезумевшие, поддавшиеся соблазну лукавых слов презренного злата, все это свели в ничто? Жив Господь наш, и жива Церковь Его, и жива Русь святая! Миллионы сынов ее не преклонили и не преклонят колен своих пред Ваалом, их ни запугать, ни закупить, ни обмануть врагам России»
Беда в отождествлении страны и веры. В нашем случае это уже две большие разницы.
Конечно, не для того «Промысл Божий вызвал к бытию» не только Россию, но и почившие в веках христианские Рим с Византией.
И Христос, и святые, о которых говорит прот. Иоанн Восторгов, трудились и страдали не ради абстрактного государства, а ради избранных, которых, как известно, мало (несмотря на то, что званных было много — Мф. 22:14).
Государства и страны перед Богом — это не абстракция, к вере в которую призывают с телеэкранов, а люди, составляющие их.
И если «соль станет пресной, чем сделать её соленой? Ни на что она больше не годна, разве только выбросить ее вон, чтобы топтали её» (Матф.5:13).

Я же как раз считаю, что в России сейчас тот самый «разлив безбожия и иноверия». Иноверие, кстати, торжествует у самых ярых патриотов-националистов и нацистов, которые открыто заявляют о своём «славянском язычестве».
Да и сам патриотизм стал для некоторых самым настоящим идолом.

воскресенье, 19 июля 2009 г.

Фэны Гарри Поттера.

В этот четверг, я побывал на Пушкинской площади. Вообще целью изначально было развиртуализоваться с одним человеком, но я решил совместить приятное с приятным, и назначил встречу как раз в том месте и в то время, когда там собирались фэны Гарри Поттера перед тем как организованной и целеустремлённой толпой пойти на премьеру фильма "Гарри Поттер и принц-полукровка".
Было весело и хорошо. Выкладываю фотки и короткое видео на память.
Практически все люди были дружелюбны и приветливы, хотя я и видел их впервые.

Ещё пришла тётя из какой-то московской газеты, и стала с диктофоном спрашивать нас, на тему "Каково это, быть фэном ГП?". Ну, там им наговорили что-то про атрибутику, что-то про то что отрицательные персонажи нравятся больше, потому что они более многогранны... Я что-то ляпнул про "очарование зла". Ерунда одним словом - а напишут ещё хуже, да ещё сделают неправильные выводы и скажут что-нибудь про нашу асоциальность =)
Вот этот работник СМИ:
Вот это с факультета Слизерин. Кстати, их было большинство:

А девушки на фото ниже - из Гриффиндора. Очень милые ^ _ ^
Правда среди них затесался один коварный слизеринец:

четверг, 2 июля 2009 г.

О том, как быстро добраться до полигона.

Продолжаю публиковать записи, созданные мною лет 7-8 назад (2002-2003). Они, как я уже говорил, описывают реальные события того времени.
Из-за упрёков, обид и угроз одного человека я ещё более исказил имена и прозвища участников событий, и удалил предыдущий пост.
Возможно он снова появится позже (надеюсь) после согласований с тем самым человеком.
Править пунктуацию и др. ошибки тут мне несколько лениво, может быть я сделаю это потом. Так что не волнуйтесь, когда будете их встречать.


2. О том, как быстро добраться до полигона.

Мы, хоббиты, народ простой и обыкновенный, и приключения нам ни к чему.
(Дж. Р. Р. Толкин «Хоббит, или туда и обратно»).

На улице было жарко. Достаточно жарко для москвичей. Июль удался, и лето торжествовало. Потные и задыхающиеся от городского дыма люди, как всегда, куда-то спешили и сновали по улицам. Я, уже закончивший школу и никуда не поступивший (потому что не поступал), был свободен и не связан ничем с их напряженной жизнью. Нет... Все же кое-какие дела у меня были, и из-за них-то как раз я и боялся не успеть на встречу.
Надо было получить какую-то справку, из-за нее я и задержался. Получив ее, я со всех ног помчался домой, чтобы захватить еду и спальник. Времени оставалось в обрез. Выйдя из метро, я осознал, что не успею явиться вовремя, и надо бы предупредить кого-нибудь о том, что я задержусь. Через институт, кратчайшей дорогой, я спешил к дому Алона.
Войдя в подъезд высокого, сине-белого дома, я зашел в лифт и нажал пятнадцатый этаж. «Дома ли Алон, или уже ушел» — нервничал я, поднимаясь вверх. Наконец двери открылись, а за ними стоял Алон с большой спортивной сумкой в руках. Явно удивившись, увидев меня в лифте, он спросил:
- Ты едешь?
- Я только приехал, мне домой еще надо заскочить, — ответил я.
- Нафиг?
- Спальник взять, пожрать...
- Блин! Мы и так уже опаздываем! — раздраженно сказал он.
- Я знаю, я потому и пришел, чтобы ты сказал остальным, что я опоздаю, и чтоб ты задержал остальных.
- На сколько ты опоздаешь?
- На полчаса.
- Ё-ё...
- Так что задержи их... Ладно?
- Да ладно, ладно. Блин. Не мог пораньше придти?!
- Нет, я справку получал...
- Блин, не мог ты ее в другой день получить?!
- Нет, только сегодня работает, а справка как можно быстрее нужна.
- Сам будешь виноват, если приедешь, а там никого не будет.
- Ну ты скажи, чтоб подождали, я точно приеду...
- Да понял уже, блин. Сколько ты раз мне это сказал уже? Понял я.
Двери лифта открылись, и мы вышли из подъезда на улицу.
- Ладно, — сказал мне напоследок, жутко нахмурившись, Алон, — давай быстрее.
И он пошел к метро, а я, широким и быстрым шагом пошел домой. На автобусную остановку я решил не идти: может, прожду больше.
За спиной у меня был черный рюкзак, в котором было, помимо справки, несколько килограмм картошки, и, кажется, лук. К тому моменту я уже довольно устал от беготни и спешки, и изнемогал от жары. Просто бабушка попросила меня, до этого, купить эти продукты.
Минут, примерно, за четырнадцать, я пришел домой. Ужасно хотелось пить. Я скинул рюкзак и, быстро расшнуровав кеды, двинулся на кухню. На одном вздохе опустошил чайник с водой (благодать!), и подошла бабушка:
- Ну что, все купил?
- Да, и справку получил.
- Хорошо. Устал?
- Нет. Ужарился.
- Да, жарко на улице. Кушать будешь?
- Нет. Щас, соберусь и пойду.
- Что, даже не поешь ничего?!
- Нет. С собой возьму.
- Да разве можно так? Надо поесть!
- Не хочу. С жары не хочется.
И я начал быстро, суетясь, собираться. Ушло на это минут пятнадцать-двадцать. Хорошо еще, что бабушка еду собрала: немного хлеба, колбасы и банка консервов. А то еще дольше прособирался бы. Взял немного денег, книжку и спальник. Из рюкзака картошку с луком выложил, свою еду положил. Спальник (ватный) в большом пакете — в руку, и пошел, сказав бабушке «до свидания» и то, что бы сегодня домой не ждала.
До метро пешком идти вовсе не хотелось, поехал на автобусе. Его ждал минут семь. Но вот я опять захожу в метро. Правда позже, чем хотел бы. Уже пятнадцать минут, как я на месте должен быть, а я только в метро сажусь. И ехать мне примерно треть часа. И опоздаю я эдак на.... Чуть больше получаса. Да... Никого там не будет. Там никого не будет ... Меня не дождутся. А может все-таки бу...
Картина, которая должна была произойти на месте встречи, представлялась мне так:
По словам «капитана» нашей команды, Гершона, там, в условный час собирается вся (или почти что вся) команда, то есть человек двадцать, и уезжает куда-то дальше. Куда — я представления не имел. Надежды на то, что меня будут ждать все они почти не было. Прохладный ветерок в вагоне обдувал меня, разгоряченного и вспотевшего от жары и спешки. «Плохо, — подумал я, — так и простудиться можно». Пересев на кольцевую линию (чуть ли не бегом по переходу и эскалатору) я встал в вагоне, держась за поручень. Через две остановки и было место встречи.
И вот, я на месте и выхожу из вагона...
По мере того, как открывался обзор, когда я выходил из-за колонны, сердце падало все ниже... Пусто.... Нет никакой кучки народа, которая должна была быть там. Значит уехали. Или нет?!... Гершон?!!
- Здорово, — сказал он мне, протягивая руку.
- Здорово! — сказал я, пожимая руку.
После недолгой паузы я спросил: «А где все ?».
На что Гершон тяжело вздохнул и молвил, что кроме него и Алона нет никого, и что последний ушел за пивом.
- А чего же так плохо?
- Хм, — ухмыльнулся он, — ты же знаешь, какие все раздолбаи!!? Ну вот, одному ничего не сказали, другой не смог приехать, третьему не позвонили, еще у кого-то дела неотложные, а кто-то вообще забыл. Вот Шай, например!!! Урод!... Вечно он опаздывает! Убить мало! Приедет — запинаем!!!
Все стало ясно. Мы стояли и о чем-то говорили ещё пару минут, как пришел Алон.
- Ага, а вот и он, — посмотрел он на меня.
Пиво было холодным. Я опять подумал о том, что нехорошо пить холодное сейчас чтобы не застудить горло, но жажда была сильнее. Распив её, мы с Гершоном поднялись на улицу покурить.
Серый, бетонно-асфальтный пейзаж с высокими домами открывался перед нами: ничтожными, не несущими никакой пользы обществу и государству, существами, решившими потравить себя табачным дымом. Шоссе, а за ним площадь с фонтаном, в окружении зеленых кустов. В центре площади — высокий памятник великому, могучему, единственному и неповторимому, солнцу российской революции Владимиру Ильичу Ульянову (Ленину). Что, однако, не имело для нас ни малейшего значения на данный момент. Скоро ли приедет Шай? Ведь уже перевалило за четыре часа...
Вскоре дымящиеся бычки от наших сигарет полетели под мраморные колонны, подпирающие арку (или что-то вроде неё) входа в метро. И мы пошли обратно внутрь. Спускаясь на эскалаторе, я заметил какую-то знакомую рожу, на противоположном эскалаторе, который поднимается вверх.
- Шай! — а это поднимался именно он, и заметил нас.
Шай весело и загадочно улыбался. Гершон строго посмотрел на него, но его лицо тут же расплылось в некой назидательной улыбке. Когда мы спустились вниз, Алон объяснил, что Шай приехал, и пошел сразу покурить.
После жары пиво оказало удивительное воздействие, и стало хорошо. Гершон объяснял что-то про какие-то гвозди, которые надо не то купить, не то забрать у кого-то.
- А куда мы, собственно, собираемся? — спросил я.
- Полигон найти заранее, — серьезно ответил он.
- Ясно, — серьезно ответил я.
Шай уже, видимо, покурил к этому времени и шел к нам. Я и Гершон подозрительно посмотрели на него, и спросили: «Почему же так долго?».
- Э-э-э, тут такая трабля случилась... — после чего Шай произнес какую-то нелепую отговорку, — ну что, едем?
- А что ждать то? После тебя обычно никто не приезжает. Ты всегда появляешься последним.
- Да нет... Не всегда...
Мы сели в поезд и поехали. Ехали мы на северо-запад Москвы. Сделав пересадку с кольцевой на радиальную, ехали дальше. Наконец вышли на Речном Вокзале. Вел Гершон.
Мы завернули за, кажется, девятиэтажный, желтый дом. Жара спадала, но было очень душно и влажно. Мы и остановились, за углом этого дома. Там было спокойно, людей почти не ходило, рос кустарник и несколько кленов. Клены мне очень запомнились: одно дерево, наверное, было поражено какой-то болезнью: листья отливали белым в центре, и их края были причудливо завернуты. Выглядело это сказочно.
В этом доме, оказалось, жила некая Мэира. И у нее, оказывается, был походный котелок и еще что-то, что нам было надо. Её то ли не было дома, то ли она спала, то ли просто домофон плохо работал. Ждали мы ее около часа, если не больше. Гершон даже пытался прозвониться куда-то по мобильному телефону, но так никого и не нашел потому что связь все время обрывалась. Каким-то чудом у меня обнаружилась телефонная карточка, и по ней тоже пытались прозвониться по таксофонам у метро. Они с Шаем ещё пошли к какому-то гаражу, где, как они думали, она почему-то может оказаться. Но все попытки не принесли пользы.
Точнее какую-то пользу они все-таки принесли, однако я впал в апатию от резкой перемены погоды на улице (может быть, давление менялось), и не запомнил, что же именно помогло нам таки достать где-то Мэирку.
Да! Наконец-то она зашла в свой подъезд и, через некоторое время, вынесла оттуда ущербную кастрюлю (как мне в тот момент показалось), и еще какие-то вещи. После недолгого диалога с нами она удалилась по своим неведомым делам. Как выяснилось, к жестокому разочарованию Гершона, обещанных кем-то гвоздей мы так и не получим. А гвозди, оказывается, нам были нужны для того, чтобы, когда мы найдем полигон, занять там хорошее место и отстроить ворота. Те самые ворота, которые будут штурмовать в случае нападения на нас. Без гвоздей, естественно, задача этого построения усложнялась. Но самое главное — это то, что у Алона был топор, а с ним, почему-то, все остальное казалось нам несущественным.
И тут-то, вдруг, все поняли, что Шай забыл палатку. Точнее понимали мы это все время, но в тот момент эта мысль стала как-то особенно назойливо давить на мозги. И было решено (а было уже шесть двадцать дня), что за палаткой поедут Шай и Алон. Переться им приходилось на другой конец Москвы. Даже не знаю, что мне больше хотелось выбрать: сидеть тут на железном бордюре у этого подъезда или ехать с ними. От бездействия и долгого ожидания, как-никак устаешь. Но у меня было, как я сказал, легкое головокружение от смены погоды, и я остался сидеть вместе с Гершоном.
С собой у меня была замечательная книга, одна из моих любимых, как раз по сюжету той игрушки, на которую мы собирались. Читалось плохо, но я читал, потому что больше делать было нечего. Гер через час с лишним стал немного нервничать: «Ну где эти уроды?!», «Скоро они там?!» и пр. Через два часа и мне это перестало нравиться. Еще через некоторое время мы с Гершоном решили уходить, я сказал: «давай подождем еще». И еще через некоторое время, наконец-то, они пришли. С палаткой. Ну наконец!
- А что мы есть-то будем? — спросил я.
- Щас купим, — сказал Шай.
Неподалеку располагался рынок. Нет. Рынком это не назовешь. Скорее длинная череда торговых платок. Туда мы и пошли. Но, в первую очередь, мы отправились не за едой. А за табаком. Трубочным табаком. Благо тогда денег у нас было много, и мы купили один из дорогих табаков. Цена оправдалась, табак на самом деле был замечательный. Затем мы направились за едой. Были куплены десяток бомж-пакетов; затем батон хлеба и майонез. Потом мы вернулись к оставшимся, и все вчетвером с удовольствием съели батон с пачкой майонеза. «Арбатский завтрак», — как это называется в кругу московских неформалов.
Затем мы тронулись. Оказывается, надо было еще проехать на метро дальше, к какому-то Бэцалелю. Так и было сделано. Бэцалель должен был ждать нас у выхода из метро. Правда, подошел он не сразу. И мы ждали его еще несколько минут. Когда он пришел, уже смеркалось. После выяснения цен на пригородные билеты до места назначения, мы решили, что лучше их не брать. На станции были турникеты, и мы пролезли в дырку в ограде, с другой стороны. Успешно сделав это, мы взобрались на платформу и стали ждать поезд. Бэцалель не полез с нами. Он пошел домой, не изъявив желания ехать из-за занятости. Через пару минут наша электричка подъехала.
И вот мы уже курим в тамбуре, а я волнуюсь — как бы не появился контролер. Но контролер так и не появлялся. Усевшись на деревянные сидения в полупустом вагоне, мы снова решили поесть. Перед тем как поехать, Алоном были куплены еще две баклажки пива. И вот мы распиваем их, слизываем с ладони растворимую порошковую приправу для вермишели быстрого приготовления, и грызем саму вермишель. Уже стемнело. За окном ползут горящие фонари, ржавые крыши каких-то низеньких железнодорожных домиков, новопостроенные кирпичные магазинчики, что всегда встречаются в ближнем Подмосковье, и деревья, под которыми зачастую валяется всякий мусор вдоль железной дороги.
Это чувство того, как ты едешь куда-то от знакомых мест, завораживало. В груди чувствовался приятный ком легкого беспокойства. Не знаю, сколько мы ехали: наверное, минут тридцать-сорок, и, наконец, когда электричка стала тормозить в очередной раз, Гершон сказал: «Это наша».
Мы вышли, было по-ночному свежо, как не бывает свежо в городе. Луны не было, на платформе стояло немного народу.
Гершон в то время жил как раз там, на той станции, куда мы и приехали. Он сгонял куда-то: как оказалось, смотрел расписание, и сказал, что наша электричка, на которую надо пересесть приедет через полчаса, а ему надо было домой, потому что у него злая бабушка, и если он уйдет не предупредив, то может и домой потом не попасть. И он ушел. А мы — Шай, Алон и я, остались ждать на платформе. Было очень хорошо. «Я опять в Подмосковье», — вертелось у меня в голове, как это хорошо! В душе у меня была радость и загадочность. Так и казалось, что попадешь в какую-то сказку с приключениями.
Затем мы решили присесть куда-нибудь. На платформе неподалеку стояла лавка. Туда мы и переместились. Где-то сзади жалобно мяукнула кошка: мы оглянулись. На соседней платформе стояла какая-то группа сомнительной молодежи, как нам показалось, не москвичей. Несомненно, мы втроем также представляли собой, со стороны стороннего наблюдателя, еще более сомнительную молодежь, ну а если бы этот самый наблюдатель познакомился с нами поближе, то ему это стало бы еще более очевидно.
Но группа на соседней платформе (человек пять-шесть) была очень разношерстна: один одет совершенно цивильно (в смысле того, что по его одежде ничего определенного сказать нельзя, кроме как то, что он не выделяется из обыкновенной толпы), другой — в какой-то сильно поношенной косухе, третий — в широченных штанах с карманами везде (так называемых «трубах»)... Совершенно неясно было, чего ждать от такой компании. Не знаю как у других, а у меня такая кампания вызывала подозрительность; Алон с Шаем, наверное, и ухом не повели, для них, видно, к тому времени такие путешествия стали обычным делом, а вот я был непривычен и, поэтому, насторожен.
Мяуканье раздавалось оттуда: это была не кошка, а котенок, маленький-маленький черный голодный замерзший котенок. «Мя-я-я-у!..» — раздавалось громко и протяжно. Ясно было, что котенок совсем в отчаянье. В Алоне это пробудило отцовские чувства, о чем он нам не замедлил сообщить.
- Здравствуйте ребята, прикурить не найдется? — сказал какой-то мужчина проходивший мимо. Он, конечно, также вызвал во мне подозрения. На вид, лет ему было тридцать пять-сорок. Одет был неброско и небрежно: потрепанные джинсы, уже не очень чистая рубашка, старые ботинки; в руке — недопитая бутылка пива.
- Конечно, ответил ему Шай, засовывая руку в карман. Порывшись там пару секунд, он вынул зажигалку. «Щелк» — мужик чиркнул, и прикурил сигарету.
- Спасибо, — передал её обратно. Шай также закурил. Попросив сигарету, это сделал и я. Мужчина остался стоять рядом с нами. Глотнув еще пива, он обратился к нам:
- А вы, вообще, московские?
Странно, но тогда я это еще не замечал (однако поездив побольше, это стало ясно для меня): дело в том, что когда приезжаешь куда-нибудь в другой город или местность, особенно, если ты там в первый раз, часто складывается впечатление, хоть и одежда на тебе не привлекает внимания, что на лбу и на спине фосфорными буквами, у тебя написано: Я НЕ МЕСТНЫЙ !!!
- Да, — ответил Алон.
- А я нет, сказал он. Я в ... живу. Вот: домой возвращаюсь. А вы на дачу едете?
- Нет. У нас дачи нету здесь. Вот только знакомый здесь живет. А нам дальше ехать. Ждем вот электричку, чтоб до Белобородова доехать, — сказали мы.
- А. Ну, значит нам с вами на одну электричку. Тут, по-моему, других после неё и не идет.
Мужик представился, звать его уже не помню было как. Был он немного пьян, и стал рассказывать о том, как работает на заводе, что мало платят, что жена дома плохая, ну а мы от нечего делать слушали, что-то спрашивали, сочувственно кивали головами, говорили ему немного о себе, и о своем существовании в столице. Про то, что ничего особенного в Московской жизни нет, наоборот, есть множество минусов, по сравнению с деревенской; правда потом, когда мужик стал говорить о достоинствах столичной жизни, пришлось признать, что есть и немало плюсов.
Так мы и говорили некоторое время, а мяуканье котенка сзади срывалось на хрип, и становилось еще более жалобным. Компания на той платформе где он и был, увы, ничем помочь ему не смогла. Видно не было у них никакой еды с собой. Только какой-то парень гладил его. Мы не рискнули пойти и накормить его. Мало ли чего ждать то провинциальной и сомнительной молодежи?
К тому же нашлось еще, кому оказать услугу: к нам подбежала бездомная собачка, помесь овчарки с дворнягой (тоже еще щенок). Она крутилась вокруг нас, приветливо виляла хвостом, доверчиво смотрела в глаза. Стоило Алону ее погладить, и она от нас уже никуда не отходила. Я отломил кусок батона, что был у нас, и дал ей. Собака была хорошая. Увы, как бы она ни прижималась к нам, не лезла под руку, чтоб ее погладили, как бы ни привязывалась к нам, взять ее с собой мы никак не могли. Мужик что был с нами, тоже сочувствовал котенку и собаке:
- Это кто-нибудь выкинул их, или забыл, или собака просто потерялась. Не-ет! Котенку не выжить так, ну, если только кто-то возьмет его к себе тогда — да... Хорошая собака... Смотрите, не гладьте ее, а то привяжется к вам, не отстанет потом.
Но собака так и крутилась вокруг нас. Пару раз она куда-то отбегала по своим неведомым делам на пару минут, а потом опять возвращалась (Изучив ее внимательнее, мы поняли, что это не «она», а «он», в смысле пес).
В это время по платформе болталась одна светловолосая девушка. Вид у нее был совершенно отвратительный: нет, одета она была вполне нормально, и желтая кофта еще не успела испачкаться, как следует. Но сам вид! Она быстро ходила в поисках чего-то и жутко материлась каким-то развязанным голосом. Не знаю, как еще охарактеризовать ту интонацию, с которой она произносила слова. К нам она тоже подошла. Была она жутко пьяна, под глазами были мешки, и весь ее вид говорил, что пила она уже не первый день.
- У вас мелочи не найдется? — спросила она заплетающимся языком.
Все с озадаченным видом сказали, что, мол, уже нету. И она ушла куда-то дальше по платформе. Людей вокруг, надо сказать, уже почти не было. На всей нашей платформе набралось бы от силы человек двадцать пять.
- Эх, б*я! Гандонов-то уже не осталось у меня, да и денег нет. А то б можно было её...- сказал наш собеседник, когда она ушла, и вынул из кармана пустую пачку презервативов. Смяв ее, он кинул ее куда-то.
- А у вас нет, ребят?
Но и у нас, к сожалению, или к счастью, их не было. Допив свое пиво, мужик поставил на бетон пустую бутылку.
А я все радовался тому, что я опять в Подмосковье.
Минут через десять девушка опять возникла откуда-то, и прошагала мимо нас в обратном направлении. В руках у неё была сторублевая купюра.
- Ишь! Отсосала кому-то! — сказал мужик, смотря вслед.
Через несколько минут подошла электричка. Но, как оказалось, куда надо нам она не шла. Это не предвещало ничего хорошего. Мужику это тоже совсем не понравилось. Некоторое время мы думали. Потом стали спрашивать народ. Оказалось, никаких автобусов в такое время тоже не ходит, и единственный способ добраться до места назначения — идти пешком.
Делать нечего! Пошли. Пошли мы не рельсами, а шоссе, которое, по идее, шло параллельно железной дороге. Но, как потом выяснилось, это было не совсем так.
Мужик стал интересоваться нашей жизнью и увлечениями, и Шай с Алоном стали объяснять ему про историческое фехтование, клубы исторической реставрации и всё тому подобное. Вскоре темы для разговора исчерпались. Руки стали потихоньку уставать от пакета, который я нес. У Алона же сумка была еще тяжелей. Через некоторое время он надел ее на спину, как рюкзак. Но и так, ноша была тяжела. Это, учитывая то, что и на Шае, и на Алоне были косухи весом около семи килограмм. Согласен, косуха — хорошая одежда, но и минусы имеются. К тому же, хоть была уже ночь, от ходьбы стало жарко и мы стали потеть.
В джинсовке, в которой был я, это ничего не значит, а вот в косухе намного влажнее. Еще через некоторое время Алон снял с себя сумку, и они с Шаем понесли ее вместе, за две ручки. Первым шел мужик, дальше — я, а они шли последними, и о чем-то оживленно говорили. Настроения разговаривать у меня не было совсем, и я шел, слушая их бормотанье сзади (правда, ничего не разбирал — наш отряд растянулся), и то ли напевал про себя чего-то, то ли размышлял, и наслаждался, как мог, свежим воздухом, ночью, и шелестом листьев.
Пару раз мимо нас проносились машины, мы хотели поймать их, но ни одна не остановилась. С надеждой мы подходили к каждому знаку на обочине, но на них были написаны, увы, совсем не те названия поселков и деревень, которые мы хотели бы видеть. До места, куда нам было надо, было еще далеко. Еще через некоторое время кому-то сзади стало тяжело, и я взял косуху. Так было даже лучше, потому что лямки от рюкзака через нее не так давили на плечи. Вскоре позади я услышал их пение. Но не лямок рюкзака, а тех двоих. Мужик ушел далеко вперед. Светало.
И вот, мы вышли куда-то и решили устроить привал. Сев на шоссе мы отдохнули несколько минут. Асфальт не был холодным, а лишь слегка прохладным. И это было приятно. Вода у нас заканчивалась. Затем мы встали и пошли дальше. Слева из-за лесу, показалась широкая магистраль. Мы прибавили шагу. Машин по ней ездило, правда, тоже немного: было около четырех утра.
На той стороне магистрали виднелась бензоколонка, а рядом — магазин. На наше счастье — круглосуточный. Продавец держал в руках журнал, и решал сканворды; охранник магазина мирно спал на пластиковом стуле. Мы взяли себе двухлитровую бутылку дюшеса и какой-то лимонад, но с алкоголем. Сама же магистраль была как бы на холме, с которого был травяной скат, по которому мы и спустились к бензоколонке. Когда мы подходили туда, мы прошли мимо автобусной остановки, за которой, как мне, со всей моей подозрительностью, показалось, пряталась девушка (или даже девочка-подросток). Ее я не запомнил, но она испуганно взглянула на нас, когда мы появились.
Закупившись жидкостью, мы пришли обратно, и сели на остановку. Девчонка так и стояла за ней. Остановка была зеленого цвета, на стальной опоре, покрытой листами, из тонкого железа.
И вот мы сели, открыли, каждый, по бомж-пакету, и стали грызть его, запивая дюшесом. Мимо изредка проезжали машины. Когда мы съели около половины, слева на горизонте замаячила желтая «шестерка». Она неслась очень-очень быстро. И вдруг, когда была напротив нас, с оглушающим визгом остановилась, дверь открылась, и оттуда выскочил ярко одетый, крашеный хачик. За рулём остался ещё один мужчина. Наглым голосом хачик крикнул нам:
- Че делаете, пацаны?
Сзади послышались шаги девчонки, она убегала. Видимо такое случалось тут уже не первый раз, и она, зная это, заранее пряталась за остановкой и была готова сорваться с места.
- Ничего. Вот кушаем, — безразлично ответили мы, не реагируя на тон собеседника. Ясно, однако, что он ничего хорошего не предвещал.
- ЧЕ?! — крикнул он нагло, смотря на нас, как на каких-то еле заметных насекомых.
- Кушаем, — повторили мы. Мы были слишком усталые и не выспавшиеся, чтоб пугаться, или реагировать активно.
- А?! Че?!! — он подошел к нам, посмотрел на нас, и стал ходить туда-сюда.
- Че делаем, мужики?!!? — крикнул он.
- Да вот, сидим, воду пьем, кушаем, — ответили мы.
- Дай баул поносить! — обратился он к Алону, самому маленькому по размерам из нас, и схватил его сумку. Алон не понял. Он тоже схватился за сумку, и потянул ее обратно на себя.
Не помню точно, что там произошло дальше, только взять «поносить баул» у Алона, ему не удалось. Потом он попытался пнуть Шая, но Шай встал и отошел. Потом меня, но тоже не попал. Мне такой оборот событий совсем не понравился, я тоже поднялся, взял свой пакет, рюкзак, и бутылку дюшеса и тоже отошел. Хач попал ботинком по пакету. Мы втроем — я, Шай и Алон, спустились по склону вниз.
Ну, возможно, немного быстрее, чем обычно сделали бы это. Хач сел в машину, и она уехала. Мы стояли внизу, девочка, отбежавшая первой, стояла неподалеку. К нашему достоинству надо сказать, что ничего у нас не пропало, и даже с едой своей мы не расстались. Никто не бросил бомж-пакет на остановке! Как святыни, мы взяли их вниз! Ничего толком не поняв, мы поднялись наверх, и доели свой завтрак. Правда, адреналину в крови прибавилось, и спать уже не так хотелось. Алон зачем-то сказал Шаю:
- Шай...
- Чего?
- Ты идиот.
- Почему?
- У тебя же топор в рукаве косухи лежит.
И действительно, в сумке тащить топор было бы лишним грузом, и Шай сунул его себе в рукав.
Посидев на остановке еще немного, мы двинулись дальше. На дороге стоял указатель, гласящий, что до места нашего назначения оставалось еще семь километров. На нас, правда, сказывалась уже не столько усталость, сколько невысыпание. Мы с Шаем курили сигареты одну за одной, чтобы немного взбодриться от сонливости. Машины стали проезжать мимо все чаще. Сонливость вскоре подкосила нас окончательно: мы уселись на дороге, я положил голову на колени, и чуть не заснул. Глаза слипались в буквальном смысле.
Ничего не оставалось, кроме как ловить машину. Делать это было почему-то совершенно неохота... После нескольких неудачных попыток, одна машина все же остановилась. Там сидел мужчина, которому на вид было лет 50 или 60. Он согласился довести нас до станции бесплатно. Оказался он человеком на редкость приятным. Мы до сих пор ему благодарны. По пути мы рассказали ему о том, что произошло с нами: и о том, как поезда не было, и о том, как пешком шли, и о происшествии с хачиком.
- Много всяких людей сейчас, и не хорошие попадаются, — философски сказал наш водитель.
Горячо поблагодарив его, вылезая из машины, когда мы доехали к платформе, на которую должен был в девять часов подъехать Гершон, мы попрощались с водителем. Первым делом усевшись на лавочку и, съев еще по одному бомж-пакету, мы допили дюшес. Потом выяснили у прохожего время. Было около шести часов утра. До приезда Гершона оставалось еще три часа.
На этой станции, так же как и на той, от которой мы уходили, было несколько железнодорожных путей. Над ними высился пешеходный переход поверху, как бывает почти на всех железнодорожных станциях. Узнав, с какого пути должна подойти электричка Гершона, мы уселись на этом переходе, положили наши сумки и пакеты, уселись на них сверху, и, достав алкогольный лимонад, принялись употреблять его внутрь. От этого полегчало, в голове немного прояснилось, и мы заснули. Перед этим мы тщетно пытались занять себя чем-нибудь, и я стал рисовать в блокноте дракона. То же самое сделали потом и мои спутники.
Когда я проснулся через пару часов, солнце назойливо пекло в лицо, а проходящие люди подозрительно на нас косились. Гершон приехал и нашел нас. Поздоровавшись с ним, и поблагодарив за ложную информацию относительно электрички, которая не приехала вчера, мы вместе спустились вниз с перехода.
Там мы узнали, что до места, куда нам надо добраться, необходимо проехать еще на автобусе. Прождав его некоторое время, мы, наконец, сели. Доехав до нужной остановки, мы вышли. Теперь задача также была не из простых. Надо было найти полигон, где будет проводиться игрушка. А знал это примерно только Гершон. Точнее ему что-то невнятно объяснили, и нарисовали на бумажке, как идти. К сожалению, информации этой нам было крайне недостаточно.
Мы побрели в какой-то лес, где, вроде как, судя по нарисованному на той самой бумажке, должна была быть тропинка, ведущая к полигону. И действительно, тропинка была, но не одна. И мы стали бродить по ним. Пробродили мы пару часов, но так ничего и не нашли. Одна вела вообще в никуда. Вторая в овраг. Третья — на садово-огородные участки. Идти обратно нам было неохота, и мы прошлись по чужому участку, где, по счастью, никого в тот момент не было. На протяжении почти всего брожения по лесу, нас преследовал по воздуху огромный овод, от которого все дружно хотели скрыться, или убить его, но ничего не выходило (но и он никого так и не укусил).
Так ничего и не найдя (а найти нам надо было какой-то мост), мы решили, что вышли не на той остановке. И мы пешком пошли до предыдущей остановки. Ночью это было делать намного комфортнее, потому что было прохладнее. Сейчас же, днем, температура была около тридцати градусов. К тому же мы все (кроме Гершона) не выспались (учитывая, что спали сидя на солнцепеке, и два с половиной часа). Истекая потом, мы пришли к предыдущей остановке. Неподалеку были еще одни дачи, к которым, как мы предполагали, мы и должны были держать путь.
Придя туда, мы стали искать неподалеку лес, в котором должна быть тропинка. Не найдя такового, мы стали спрашивать у местных жителей «Где здесь мост?». Оказалось, мост был, и через некоторое время мы до него добрались. Мост был большой, железнодорожный. Но, как потом мы оказалось, это было ошибкой.
Мост должен был быть узкий, дощатый, и что самое главное — подвесной. Но тогда, увы, это было неизвестно. И мы шагали под нещадными лучами солнца по крепкому огромному мосту, опирающемся на большие бетонные опоры. Под мостом текла река. Как мы позже узнали, — это была река, которая впадает в Москву-реку (но до того места, где она в нее впадает, ей было еще течь и течь). Перейдя мост, мы спустились к реке. Она была вполне чистой, и народ купался. У берега мы остановились в тени кустарников. Все кроме меня выкупались, а я только опустил ноги в воду, намочил футболку и голову, и умылся. Стало легче.
Когда все, освеженные, вылезли из воды, захотелось поесть. Что мы и сделали. Правда обнаружилось, что у рыбных консервов, которые я взял с собой, срок хранения истек лет шесть назад. Открыв их, мы обнаружили, что рыба внутри почему-то приобрела зеленоватый оттенок, и, хоть не пахла тухлым (в консервах рыба не тухнет), но пахла очень загадочно. Гершон возразил, что он их съест, а мы все сказали, что этому не бывать, тем более что если он отравится, то мы не знаем, что с ним надо будет делать. В конце концов, мы были не в Москве. Съев то, что было, попив воды, которой оставалось немного у Гершона во фляге, мы вновь пошли.
Шли мы долго, и, наконец, дошли до еще одних дач. Тут наши запасы воды стали подходить к концу. И мы решили поискать водокачку. К несчастью, на этих дачах ее не было. Тогда мы стали спрашивать местных жителей, откуда они берут воду. Оказалось что дальше, на другом конце дач был родник. Туда мы и направились. Дойдя туда, и найдя этот родник, мы первым делом умылись и напились холодной воды. Затем наполнили ею наши тары: пластиковые бутылки. Там, у родника, мы устроили еще один привал. Приятная прохлада исходила от этого источника, а само место было просто до невозможности красивым.
Ночью, наверное, тут появлялось много комаров, они ведь любят сырость, но сейчас было так жарко, что даже здесь (за исключением смелой парочки) никто из них не рискнул появиться. Место было поистине благодатным. Камни, поросшие внизу мхом; небольшой склон, по которому росли молодые клены и орешники... Вообще все это смотрелось так, что, казалось, мы попали из нашего путешествия куда-то в древность, которую нарушали только изредка проходившие мимо люди с канистрами. Из нашего «похода» это осталось для меня лучшим воспоминанием. Мы закурили трубку.
Алон через некоторое время стал вспоминать свою девушку (на тот момент). Звали ее Авигаиль. И рассказал нам интереснейшую историю.
Однажды, на Поганище, он с ней задержался допоздна. Они гуляли по лесопарку, и, внезапно, захотелось ему в туалет по маленькому. Дело в таких случаях обычное (пива они вдвоем в тот день выпили очень много). Зашел Алон за гаражи типа «ракушки», сделал свое грязное дело, а когда выходил, его встретил милиционер.
- Здравствуйте, молодой человек, а что это вы там делали? — задал вопрос хранитель порядка.
- Да ничего особенного, я там зажигалку потерял.
- Да?! А может быть, вы там... Сикали?
- Да нет!.. Как вы могли такое подумать!?
- А!.. А вот мой напарник мне сказал, что вы там сикали, — сказал он, указывая на дыру в заборе, где появилось лицо другого милиционера, махающего Алону рукой.
Алон подумал, что уже никак не отвертеться, но мышь потянула его за рукав, и дала сто рублей. Милиционеры приняли взятку, и не стали больше интересоваться тем, что же все-таки делал Алон за гаражами.
Однако мы втроем сказали Алону, что надолго с ней, Авигаилью, у его ничего не получится. Такого рода фразы, правда, ему очень не нравились. Но, как показало время, мы оказались правы.
Затем, когда отдохнули около часа и время клонилось к шести часам дня, мы решили ехать обратно домой, в Москву. Искать полигон уже не было смысла. Ведь в Москве тоже были дела по подготовке к игре.
В электричке, на которой мы ехали обратно, откуда-то взялись милиционеры, спросили наши документы, и стали обыскивать. Ну, ясное дело, как я уже говорил, выглядели мы подозрительно. У Алона нашли большой охотничий нож. «Что это такое?» — спросили они. «Да, вот, грибы собирали», — ответил Алон (кстати, грибов у нас с собой не было). «А. Ну ты это спрячь, вон, подальше» — сказали они. Это были хорошие милиционеры, отнеслись к нам с пониманием, и нож не отобрали.
Ехали мы снова без билетов.
По пути нам жутко захотелось спать. Но у меня это быстро прошло. Я стал читать книгу, по теме игры, и сон как рукой сняло. Алон же, особенно в метро, стал спать. Но получалось это у него странно: только он засыпал, и клонился на сидении в вагоне на бок, как сразу просыпался, и садился прямо. Получалось это у него с интервалом где-то в тридцать секунд.
Приехал домой я где-то около часу ночи. Полигон мы так и не нашли. Зато приобрели опыт и хорошо провели время, закалив себя и телом, и духом.
29032420.19241899.1246566370.911c072d0a4ef4b82dfc5adcad5af9f1

среда, 1 июля 2009 г.

Пособие по профессиональному маразму.

Было время, когда я не знал такого слова, как «блог».
Собственно года до 2005 я его и не знал. Чему я даже рад.
Но и до этого у меня появлялось желание как-то запечатлеть действительность с помощью слов.
И я это делал. Просто писал в «ворде» что хотел. Некоторые записи не уцелели.
Некоторые — остались.
Сейчас я отрыл кое-какие старые записи. Честно говоря, я удивился, когда я их нашёл, так как думал что они погибли со старым жёстким диском.
Но они есть.
Это своего рода срез реальности и того, что творилось у меня в голове, когда на дворе были 2001-2003 годы. С некоторыми вещами, которые там написаны, я бы уже не согласился. Некоторые вообще сейчас уже вызывают только недоумение и справедливые мысли вроде "Какой же ты, Мелнар, был дурак".
Но тем не менее. Тогда я это написал. А сейчас выкладываю.
Я вообще давно хотел написать о своём приходе в ролевое движение, общение с ролевиками.
А тут оказалось, что я об этом уже писал давно, когда был ещё там — «в гуще событий».
Так что у вас есть шанс почитать слова Мелнара, который жил тогда, и был, конечно, несколько отличным от меня нынешнего, человеком.
Лицам, которые тут упомянуты, это будет, думаю, особенно интересно читать.
Вообще это произведение из трёх случайных частей, которые я записал в то время, и объединённая под общим названием. Первую часть выкладываю сейчас. Остальные — потом.


Как тратить время,
Как стать неформалом,
Или пособие по профессиональному маразму.


Вступление.
Перед тем, как вы начнете внимательно изучать содержание этой уникальной книги, хотелось бы объяснить немного о том, какова сама идея написания этой книги и немного о том, что вдохновило меня.
Маразм — основная идея книги. Мир вдохновил меня. Воистину.

Мелнар.
30. 01. 2001.


От автора.
Как автор хочу заявить, что все написанное тут — вполне реальные события. Все имена, фамилии и ники изменены.
Будучи не писателем а любителем, считаю возможным для себя не следовать устоявшимся литературным канонам, и проявить некоторую своевольность в обращении с текстом, великим и могучим русским языком, а также общим характером повествования. По мере написания этих записей, передо мной все яснее проявлялась цель этого процесса, которую в самом начале я не осознавал. Какова она — останется тайной, и над этим предлагается подумать самому читателю.
Писать я пытался беспристрастно, насколько это для меня возможно, и не давать особых комментариев к описанным ситуациям. Все их оценка с практической, нравственной и остальных сторон также выносится на суд самому читателю.
Нецензурная лексика, которая редко, но попадётся вам на страницах книги, оставлена намеренно, для яркости повествования, и выделения некоторых моментов. Сам автор отрицательно относится к подобному виду выражения мыслей, и в жизни старается не материться.
Все непонятные и незнакомые имена, встречающиеся в книге — вовсе не имена, а клички. Ни в коем случае не подумайте, что речь идет о каких-то нерусских именах. Все герои, присутствующие в повествовании (лишь за редким исключением это не так) — русские люди. Что, на самом деле, не имеет никакого значения.

1.
Немного о среде, и о том, как все начиналось.


...Жизнь, как волшебные сумерки мира в горах
Звуки простуженных душ, окунувшихся в явь...

Эруиалат Аннарим «Волшебные сумерки».

Вчера Ашер говорил, что любви на земле не осталось. Не той любви, которая между мужчиной и женщиной, хотя и она тоже, а о глобальной. Потому что каждый хочет получить что-либо взамен, даже если кажется что это невозможно. Природа человека изначально эгоистична, как, впрочем, и природа всего живого на земле; правда, я с этим согласен не до конца, и не знаю как проверить. Я дурак, я знаю. И Ашер вчера говорил, что все люди идиоты, и он тоже, и лучший день настанет во время всемирного ядерного взрыва... Точнее после него. Таким образом, человечество все же движется к лучшему. Ашер сказал, что хочет выйти на улицу с автоматом и всех пришить, и себя потом.
Вот если тебе дадут пистолет в руку и скажут: «На! Убей кого хочешь, тебе ничего за это не будет!», ты разве не убьешь?!! — говорил Ашер Саре. Сара пыталась возразить, отвечая, что знает себя, и не в силах будет этого сделать.
   — А если подойдет хач к твоей матери, и станет ее насиловать?
   — Убью.
   — Ну?!
   — Нет... Не убью. Я не так сказала. Я просто изуродую его так, чтоб он больше жить не захотел.
   — Извини! — воскликнул Алон, — но доведение до самоубийства — это тоже убийство.
   — Неправда, — сказал я, — у человека всегда остается свобода выбора.
Не помню, о чем мы там еще говорили... М-м-м... А! Очень запомнился один момент... Ладно, я уж решил быть искренним и не умалчивать то, что хотел сказать, из-за общественных устоев. Общественных отстоев, как мы нарекли их в тот вечер.
Вообще я думаю сейчас, что прескверное настроение Ашера тогда было обусловлено чем-то вроде... как бы сказать... сексуальным неврозом. Недотрахитом, — как мы это называем.
Недотрахит — это очень серьезное заболевание, грозящееся при отсутствии пресечения на начальной стадии развития, перерасти в ужасное осложнение — спермотоксикоз. К счастью, хоть последствия осложнения бывают страшными, хоть это и сугубо индивидуально, и нельзя предположить заранее, как с. подействует на того или иного индивидуума, пока он не заболел им (а последствия зависят исключительно от уровня сознания конкретного пострадавшего), — оба заболевания лечатся довольно просто: все решает микроскопическое количество вещества вырабатываемого самим организмом: трахиина. Это вещество вырабатывается неизвестно где, но известно, что это происходит только во время полового акта. Я еще вернусь к этой теме, и даже опишу несколько примеров течения болезни у разных людей. А пока о Ашере.
Так вот: Ашер вначале долго говорил, говорил искренно, что все на свете — дерьмо. Потом из него повалили фразы явной суицидальной направленности, и я даже всерьез обеспокоился за него. Но потом из него таки выплыла первопричина его психического расстройства... Не единственная, конечно, но одна из главных.
   — Сара, — сказал он ей, — а давай я у тебя отлижу.
   — Нет Ашер, — строго ответила она.
   — Ха! Ну ты понимаешь, что поступаешь глупо! Ужасно глупо! Вот если маленькой девочке предложить конфетку, она ни за что не откажется. Ты понимаешь! Ты ведешь себя глупее маленькой девочки.
   — Да. Значит вот такая я тупая.
   — Нет, — возразил я ей и повернулся к Ашеру, — просто понимаешь Ашер... Это не конфетка...
Но это так... Я написал это, потому что вспомнилось. Далее, я думаю, таких неясных вставок в текст будет много, если конечно он не будет состоять из них полностью; и я не буду больше говорить о том, что привел тот или иной случай просто потому что мне так захотелось.
Да... Раз уж я заговорил о том, где появилось выражение «отстои общества» (хотя, конечно, не утверждаю, что первыми его произнесли мы; возможно, мы просто ненамеренно настроились на некоторый уровень, созвучный с некоторым слоем Вселенского Информационного Поля (далее ВИП), в котором содержалась ранее созданная кем-то информация; в данном случае — это замечательное словосочетание), то считаю необходимым рассказать о том, в каких именно обстоятельствах его произнес кто-то из нас.
Дело в том, что у меня ранее была условная жена, по имени L. И я с ней, по глупости своей, или не знаю почему, поссорился. Вот меня и спросили в тот вечер: может Ашер, может Алон, может Тамир, может Сара — не помню кто: «А как это вы поссорились?» И я рассказал чистую правду об этом. А дело было так: ехали мы с ней на автобусе к метро, и что-то мне в голову стукнуло спросить ее. Диалог произошел примерно такой:
   — А слабо тебе, L., покрасить волосы в зеленый или синий цвет, а ногти в черный.
   — Не знаю.
   — Ну, если я куплю тебе и лак и краску.
   — Да нет, не слабо.
   — Вот сейчас, в ближайшие дни.
   — Нет не сейчас. Только потом.
   — Когда потом?.. Только не летом.
   — Ну... Поздней весной.
   — А если ранней?..
   — Нет.
   — Нет... Точно нет?!
   — Нет.
   — Дура. Ты. Тупая.
   — Да?
   — Да.
   — Интересно... А кто же я еще?!
   — Никто. Это все. Я кроме правды ничего не говорю.
На этом наш разговор с ней закончился, в метро она на меня не смотрела и не разговаривала. В вагоне я сел и заснул. А когда проснулся на конечной, — ее уже не было.
На самом деле, меня иногда торкает ни с того ни с сего на какую-нибудь глупость. Я дурак, я знаю. В тот момент, во время разговора с ней в автобусе, меня страшно поразил факт того, что она, моя условная жена, не может пойти против общественных, глупых, придуманных устоев. Тут-то, когда я рассказал это народу, кто-то и вставил: общественных отстоев.
А потом, когда Ашер продолжал говорить в том же настроении, я заметил, или мне показалось, что его фразы крайне похожи на фразы одного скандально известного человека, которого, кстати, Ашер терпеть не мог. И я обозвал (его этим можно было только «обозвать», хоть есть люди, которые с пребольшим удовольствием будут только радоваться, что их так назвали; но, увы, не Ашер), обозвал его именем этого известного человека.
По доброте душевной, в ответ, Ашер щедро плюнул мне в лицо. Для приличия, я совершил ответный плевок, правда, попал ему не в лицо, а на пальто, и поспешно, на всякий случай, спустился с лестницы. Но Ашер не погнался за мной, а расстегнул ширинку и показал мне пипиську. Правда, когда он её (ширинку) расстегивал, я подумал что, наверное, он замыслил что-то более зловещее, но я, конечно, про это промолчу.
Н-да. А почему Ашер в меня именно плюнул, а не сделал что-либо иное? Об этом необходимо рассказать.
Просто перед тем как предложить Саре несомненное плотское удовольствие он рассказывал историю, а точнее им же сочиненный рассказ. Рассказ был короткий и с нецензурной лексикой, и являлся объяснением того, как на земле появилось поколение х..ёв. Саре, правда, от этого рассказа стало жутко смешно, и она стала прикалываться, делать всякие замечания и вставки в Ашерины фразы, после чего Ашер сказал, что если она скажет что-то совсем плохое — он плюнет ей в лицо. Но ничего совсем плохого она не сказала. Это сказал я...
А домой Ашер пошел раньше всех, в неопределимом настроении, и я подумал: а мало ли что в таком настроении он может сделать? И сказал ему: «Слушай, если ты с собой что-нибудь сделаешь... Я тебя задушу». «Чудак», — насмешливо ответил он, и ушел, показывая нам свою спину, которая, к счастью, была скрыта под серым осенним пальто, на котором уже успели высохнуть остатки моей слюны.
Не удивительны ли строки, которые вы прочли выше? Может, вы скажете, что это идиотизм — то, что там описано?! А ведь все что там описано — чистая правда. Стоит ли удивляться этому?!
А стоит ли удивляться тому, что люди не могут жить без войн, ссор, не делать того, что не следует, — не взрывать атомные бомбы, не сливать производственные отходы в водоемы, не грабить друг друга, и еще много чего; и, наоборот, — никак не станет делать то, что следует, — не станет добрее, любвеобильнее, альтруистичнее?!
Ведь ясно, что жить в мире и любви лучше, чем в ненависти и вражде. Но сколько времени уже существует цивилизация, и всё никак... А всё делается только хуже: ресурсы беспощадно выкачиваются, и скоро будут истощены, оружие с каждым веком становится все изощренней, в фильмах проповедуется насилие, человек уходит все дальше от природы, преступность процветает, то же самое с наркоманией, процент самоубийств все растет... А посему, говорю вам я, Мелнар, и до меня это говорили еще много кто: маразм движет миром (сим), маразм — закон мира сего. Ведь Гитлер, Сталин — они были движимы каким-то идиотизмом, но они были чуть ли не полубогами: одним своим словом они двигали тысячи тысяч людей.
Я помню, как все начиналось у меня... Ну в начале, ясно, я родился:...
Надо было мне готовиться к нескольким важным экзаменам. Но я заболел. И поэтому на подготовку к экзаменам у меня оставалось больше времени, точнее — все время, потому что целыми днями я сидел дома.
И вот, одним пасмурным днем, сидя один дома, я подошел к книжной полке... Много всяких книг там стояло, но внимания моего они не привлекали. Я отодвинул стекло и решил взять почитать хоть что-нибудь... И взгляд упал на неприметную зеленую книгу, изданную еще во времена Советского Союза.
Давно-давно, лет пять назад до этого момента, моя мать советовала мне прочесть ее, но я, конечно, прочел другую, а эту пару раз открывал, читал первую страницу, и ставил обратно на полку. А теперь я решил узнать, про что же она, все-таки. И вот, я налил себе чай, взял печенье, лег на диван и стал читать...
Книга увлекла меня безвозвратно, и я только и успевал иногда бегать на кухню за очередной кружкой чая и каким-нибудь бутербродом. Так я читал до вечера, а утром следующего дня читал также. За два дня я проглотил её, и сразу же взялся за следующую, этого же автора.
Следующая книга была как бы продолжением первой и состояла из трех частей. Её я читал подольше, чем три дня.
Подошло время первого экзамена, материалы по которому я лениво изучал иногда, и его я сдал хорошо. Так же сдал я и все остальные. К тому же я, еще не сдав все экзамены, стал читать еще одну, очень серьезную книгу этого же автора. Прочтя их все, я прослышал, что где-то есть поклонники писателя, которого я так полюбил. И с тех пор меня не оставляла эта навязчивая идея — найти их и «затусить» с ними.
Отыскал я их не очень скоро — примерно через полтора года. Но когда отыскал — был неописуемо рад. И казалось мне, когда видел вокруг человек, эдак, четыреста их — все они свои. По сути, так почти что и являлось. Но я не знал таких же, кто живет у меня в районе. Но потом вспомнил одного человека. Но ни телефона его, ни адреса я не знал.
И вот, однажды, далеко от дома, зимой, в московском лесопарке, встретил я его. Он шел еще с каким-то незнакомым молодым человеком.
Стой! Ё! Я ж тебя знаю! — сказал я ему.
А! — сказал он, — ...щас... Ты Мелнар!
Да! А ты — Алон.
Да. А это Чупа, — показал он на своего спутника. — Пошли с нами.
И я пошел с ними. У них было много пива, так что скоро я был очень хороший. Компания была не очень большая, в ней я нашел еще одного человека из моего района. Это и был Ашер.
А до этого, я общался с Лазурным. И в первый раз (ещё за несколько месяцев до этой встречи), когда я пришел на это место, где по воскресеньям собирались поклонники этого писателя (оно называлось «Мандос»), я был очарован. Правда, потом очарование прошло.
Поначалу у меня почти не было там знакомых, меня это угнетало. Но позже откуда-то они взялись. Всегда встречи проходили следующим образом: я приходил в Мертвятник, искал знакомых, а потом мы дружно скидывались на пиво, портвейн или еще что-нибудь такое. Иногда покупались хлеб и пачка майонеза. Если денег не хватало, все, или часть компании, шли и аскали — то есть спрашивали пару рублей у прохожих.
И, потом, все вместе заваливались в магазин и брали как можно больше. Трезвым я был редко. А творилось там много чего.
В то время я еще не думал особо о каких-то принципах в жизни, и все хотел замутить с какой-нибудь девушкой. Так собственно, я и стал приобретать тот самый опыт. Поехал однажды проводить девушку, зашли мы в случайный подъезд... Потом я долго не мог от нее отвязаться. Но это что!.. Вот Лазурный сумел за три месяца сменить около четверти сотни девушек, если не больше, и почти с половиной из них... того... (во всяком случае, он так говорил).
Но я к этому так и не стремился.
О! Сколько анекдотов и разных историй, случаев было рассказано во время этих разговоров за выпивкой! С кем только я не пил тогда! Где только я не пил тогда!
Весной и летом 2001 года, часто, помню, приедем с Алоном на Поганище (это уже другое место, но смысл тот же самый). Наберем еще немного народу, и идем куда-нибудь подальше от чужих глаз: или в заросли (да, забыл сказать, что Поганище это тоже лесопарк), или в беседку.
Беседка была вообще мистическим местом: она была круглой, белой, и вверху на ее крыше, которую держали несколько колонн, в высоте сияла красная пентаграмма с древними магическими символами — серпом и молотом. И какое хорошее настроение иногда было, когда сидишь там в компании друзей! А потом, когда все было уже выпито, все вместе шли обратно, к основной массе народа.
Основная масса иногда достигала пятисот-семисот человек. Так, в веселой сутолоке и разговорах, проходили наши четверга. А Мандос был по воскресеньям, но народу там приходило меньше.
Нашими врагами были 1) Милиция; и 2) Гопники. Ну, с милицией, я думаю, вам всё ясно: она нас всё время гоняла, надоедала вечными проверками документов, и тем, что все время норовила забрать кого-нибудь в участок.
Конечно, такое пристальное внимание с ее стороны, нас никак не радовало. С гопниками, вот, было сложнее. Гопники — это люди, которые... Это бы лучше Алон объяснил... Хотя нет, он, наверное, ограничился бы фразой: «Гопники!.. Да они уроды!».
Нет, гопники это вовсе не те, кто слушает попсу, — те нам были глубоко параллельны. Гопники — это неважно кто, но те, кто хотят побить нам лица или уже так делают. Хотя, объективно, морду бить нам было абсолютно не за что. Никого мы не обижали, никаких радикальных идей не проповедовали, наоборот... Но они почему-то считали, что обязательно надо побить нам лица.
Это, конечно, еще одно проявление человеческого маразма. Обычно ими являлись дЯдЕнькИ, или пАцАнЫ (большими буквами в написании этих слов, я пытался изобразить длинные пальцы этих дЯдЕнЕк и пАцАнОв), которые считали, что они всё знают, и они всегда главные. Кое-кому от них доставалось.
Однажды был случай (на Мандосе), что по нам стреляли. Но все обошлось. А однажды одного нашего несколько раз пырнули ножом. И был он с пятью ножевыми ранениями доставлен в больницу. Вроде бы всё обошлось.
Еще я появлялся на одном подобном месте — Дол-Ломмене. Появлялся я там зиму-весну 2001. Правда там собиралось намного меньше народу — человек сорок. Но это место, так сказать, не удалось. Народ там собирался, по большей части, гордый... Нет... высокомерный. И я перестал там появляться.
Было у нас еще одно замечательное место, в родном районе. Там собирались только я, Ашер, Алон (Ашер и Алон — основатели места, это именно они привели меня туда) и еще несколько людей близких нам по духу. Это была крыша.
Крыша!.. Это была крыша шестнадцатиэтажного дома, стоящего на холме. Сколько раз мы сидели там с баклажкой (или несколькими) пива, сухариками... Пели песни, болтали, смеялись, курили трубки, ночевали там, провожали закаты, встречали рассветы...
С крыши была видна почти что вся Москва. И всё казалось таким мелким и незначительным с неё. Смотришь на этих мелких людей, которые суетятся внизу по своим неведомым делам: кто они? Зачем они живут? Из-за чего они волнуются? Чего они хотят? Что останется после них?! Вспомнят ли их потом? Изменят ли они что-нибудь?! Иногда становилось очень печально, глядя вот так на них. Невольно задумываешься о себе. Правда на крыше это бывает опасно. А так, смотря на город, обычно становилось смешно, глядя на все это.
Высота!.. Она так возвышает! Не каждого, правда. Вообще город не предназначен для жизни людей, потому что, вот, живешь ты в городе, жилплощади мало, смотришь в окно — там нагромождение таких же серых, одинаковых домов-гробов. Дома, почти буквально, стоят один на другом. И в каждом доме — огромное количество семей, людей, которые с утра встают, завтракают, одеваются, и идут на весь день на работу. А работа эта, для очень многих, так осточертела! А потом, вечером, возвращаются с нее, усталые. Ужинают, смотрят телевизор и ложатся спать. Так протекают месяцы, годы, десятилетия, жизни... А зачем? Разве это нужно самому человеку? Нет. Это ему не нужно. Разве стоят недолгие отпуска того времени, что человек трудится?.. Тем более, трудясь, человек всегда переплачивает, т.е. ему всегда платят меньше, чем он сделал. И берет он потом эти деньги, и покупает себе новый, скажем, диван. А зачем он ему? Ну, ясно, что старый диван уже не выглядит современно, не такой уже новый... Ну и что? Спать то на нем можно! Не безобразный ведь он! А тут на человека действует то, что, скажем, придут к нему гости, а у него диван старый! Стыдно! Как же так! Надо новый покупать! Потом — обои, телевизор, шкаф, посуда, и пр. и пр. Так и тратит человек свое время в никуда, и деньги тоже в никуда. Зачем ему нужен будет этот диван, когда он будет лежать в гробу?! Ведь никто не знает, когда кто умрет! Все кажется — потом!..
Так и заботится человек о преходящем. И всё вокруг в городе — телевизор, рекламные плакаты, другие люди, — все вокруг обращает человеческий ум к преходящему. Я редко видел (точнее сказать, почти что никогда), чтобы люди говорили о вечном. Да теперь уже мало кто и верит в вечное. Целью жизни для многих стало получение наибольшего количества физического удовольствия. Моральные ценности забываются, человечество уходит с головой в порок. А главные рассадники всего этого — города. Хотя, конечно, знаю и о некоторых деревнях, где с человеческим сознанием происходит такая деградация, что даже страшно.
Главным образом, конечно, куда пойдет человек — зависит от него лично, и от того, что его окружает. Что-то я углубился... Да, и еще о городе: Стоит в нем всё дороже (особенно в Москве), и дышишь в нем каким-то дерьмом, а не воздухом, и продукты все мертвые. Нормального молока, нормальных фруктов и овощей, я в Москве не пил и не ел. И выглядят города, во всяком случае тут, в России, какими-то грязными и засраными. Но все всё равно стремятся в столицу. Она уже несколько раз переполнена приезжими. Все хотят заработать тут деньги. Но город — это не жизнь. Люди для города, а город не создан для людей. Тем не менее — маразм продолжается!
А с крыши иногда был виден черно-прозрачный хвост, идущий от Капотни далеко-далеко над Москвой. И, когда смотрели с нашей крыши на Капотню — она очень была похожа на могилу, рядом с которой стоит этот огромный крематорий с трубами (в котором постепенно сжигаются наши легкие). Правда, бывало красиво по вечерам, когда солнце уже сядет, смотреть, как освещается все вокруг от вспышек капотненского факела (мы в шутку называли то место Ородруином). Там, на крыше, мы собирались почти каждый день, или вечер. И пили там пиво, если было на что.
А потом, я узнал про Лосгар. Купили мы втроем (я, Алон и Ашер) баклажку пива, сели в метро, и поехали. Потом вышли из метро, сели на автобус, в автобусе встретили знакомого, направляющегося туда же. Там я жутко напился (да простят меня боги), и мне там понравилось (в тот же день и там же я впервые встретил и услышал Эруиалата).
Там было как раз то приятное общество хороших людей, в которое я так давно мечтал попасть.
Лосгар был по пятницам. Много всего интересного там происходило. Там я приобрел много хороших знакомых, и занял более устойчивое положение в мире. Но так как сущность мира — маразм, то никакой устойчивости в нем быть не может. Поэтому мне следовало бы сказать не «занял более устойчивое положение в мире», а «стал ближе к себе», или что-нибудь в этом роде. Хотя наверно, говорить ничего не стоило вообще. Н-да...
А сколько стоят мои слова?.. Вопрос как раз для этого мира. Потому что мир, с моей точки зрения, очень хорошо разрекламирован и продан. Я убежден в этом. И мир хочет, чтоб каждый продал себя; что равнозначно тому, чтобы каждый отдался маразму. А маразмом страдают почти что все. Единицы, ну ладно, пусть даже десятки из миллиардов — не страдают маразмом. Правда, существует еще разница в степени маразма каждого. Но определенной шкалы маразма не существует, так как определить это можно только сравнением с еще одним маразмом. Как избавиться от него, я не знаю. Но есть предположения.
Первое предположение — это избавиться от маразма, с помощью самого маразма. То есть «клин клином вышибают». Но проблема состоит, так сказать, в идентификации маразма. В том, как отличить «маразм» от «не маразма». И другой способ — избавление от маразма с помощью сосредоточения ума на чем-то, абсолютно не подверженном маразму. Тут я наткнулся еще на одну интересную идею: так как маразм — сущность мира, а мир преходящ, то и одно из главных свойств маразма — его не вечность. То есть любое вечное понятие не подвержено маразму. Трактовка вечного понятия подвержена маразму, потому что сама трактовка — тоже преходящая вещь. Обычно в этом-то и заключается проблема, что сознание вечного понятия в человеческом уме замутнено преходящей трактовкой. И человек сосредотачивается большей частью, опять же, на предмете подверженном маразму.
Надо уточнить, что сущность мира проникает в любую вещь мира: в любой звук, в любой цвет, в любое ощущение, в любое восприятие. Наше тело — тоже принадлежит миру. Но сознание — другое дело. Пока оно также подвержено маразму. Но, освобождаясь от него (маразма), оно перестает быть чем-то временным, подверженным изменению, — то есть перестает быть частью преходящего мира, и становится вечным.
Предположительно, это и есть Просветление, Освобождение и Спасение. Так вот, можно сосредоточить ум на чем-то вечном, и ум станет подобным ему. А может и не станет. Мое сознание, например, также подвержено маразму. Поэтому любые мои размышления о чем-то не подверженному маразму — тщетны. Я могу только предполагать и слушать тех, что преодолел маразм. Но с таковыми, к сожалению, не знаком.
А на Лосгаре я познакомился со Стилом, Рейстлином, Эруиалатом, Углурком, Алинкой, Шаем и еще многими и многими хорошими людьми. И вот, однажды, я прослышал про одну достаточно большую «игрушку».
Игрушка — это когда некоторая группа людей собирается где-нибудь, где тяжкий скрежет цивилизации не так назойлив, и начинают играть. Правда, детскими играми это никак не назовешь. «Игрушки» бывают разными: экономическими, политическими, военными и пр. Но главное — это то, что все они ролевые.
Знающий поймет сразу, и может не читать эти пояснения для новичка, слышащего это название впервые. А ролевая игра — это значит, что в отдельно взятом месте, в определенное время, группой людей, а именно ролевиков, воссоздается некий исторический или псевдоисторический период.
Под псевдоисторическим подразумевается, что он взят из литературы, прессы или ещё откуда-нибудь, или придуман самими ролевиками. И каждый приехавший туда ролевик, соответственно, играет некую роль во всем действе (игре). Играет так, как хочет.
То есть, если он отыгрывает какого-нибудь, ну, например, Боромира из «Властелина колец» J.R.R.T., то он будет таким же самоуверенным и надменным, как и толкинский персонаж, но может принимать другие решения по ходу игры. То есть, если вдруг по ходу игры между Гэндальфом и им возникает нешуточный конфликт, то вполне может произойти нешуточная драка (после выхода фильма «Властелин колец» в 2001 эти герои стали знакомы всем). И Че Гевара не всегда умирает, И Ленин выживет не всегда.
Так вот, игрушка такая и должна была состояться. И я должен был попасть туда. Очень долго выяснялось, кем же все-таки я туда поеду. И решил я ехать магом. На той самой крыше, в составе меня, Алона и Шая были обсуждены детали. Я немного волновался... Все это было захватывающе. Для меня — в первый раз. Хорошо помню тот момент, когда мы втроем сидим ночью на крыше: над нами темно-темно-синее небо со многими мерцающими звездами, засыпающая столица огромного государства, и легкий теплый ветер, и сигаретный дым, уносимый им, как только выдохнешь... И вот, сидим мы втроем, и вдруг над нами, низко-низко, небо полоснули три белые чайки, летящие с востока. Все это было захватывающе.
Проблем было много с оформлением себя как участника. Надо было написать квэнту (то есть легенду персонажа). Это было сделано легко и быстро. Но это было только начало. Потом еще, надо было сдать ее главному мастеру (т.е. человеку который берет на себя главную организационную часть сборов заявок и всего пр.), а это было сложновато, ибо глав. мастер и так был завален с головой другими проблемами, т.к. сдавать квэнты надо было еще намного раньше. Но да ладно. Правда, мастер долго не был доволен моим спелятником (т.е. книгой заклинаний мага, от слова spell), и я написал много всяких спелов (т.е. заклинаний), из которых мастер, надо думать в отместку за то, что я сдавал все это в последний момент, вычеркнул все самые нормальные, и разрешил какой-то отстой. Да не в обиду мастеру было то сказано.
В конце концов, все было готово. Игрушка проводилась в Подмосковье. И вот решили мы, дурная наша голова...



Читать продолжение.